Джером К. Джером. “Как мы писали роман”

постель, чтобы потам садиться и прислушиваться, нет ли в доме
грабителей”.
Однако, чтобы успокоить жену, он натянул носки и брюки и спустился в
первый этаж.
На этот раз матушка была права. В дом действительно проник вор. Окно
в кладовой было открыто, а в кухне горел свет. Отец тихонько подошел к
приоткрытой двери и заглянул в нее. Грабитель расположился на кухне и
уплетал холодное мясо с пикулями, а тут же, у ног вора, глядя ему в лицо
с восторженной улыбкой, от которой кровь леденела в жилах, сидел, виляя
хвостом, наш слабоумный бульдог.
Отец быт потрясен и забыл о необходимости соблюдать тишину.
“Это же черт…” И он разразился такими словами, которые я не в
состоянии повторить.
Услыхав это, грабитель вскочил и дал тягу через окно, а пес явно
обиделся за грабителя.
На следующее утро мы отвели пса к собачнику, у которого его приобрел.
“Как вы думаете, зачем понадобился мне этот пес?” – спросил отец,
стараясь говорить спокойно.
“По вашим словам, вы желали приобрести хорошую домашнюю собаку”,
-ответил тот.
“Совершенно верно, – заявил отец. – Но я не просил у вас сообщника
для грабителей, – не так ли? Я не говорил вам, будто нуждаюсь я собаке,
которая заводит дружбу с вломившимся в мой дом вором и составляет ему
компанию за ужином, чтобы грабитель не чувствовал себя одиноким, -как вы
думаете?”
И отец сообщил о событиях прошедшей ночи.
Дрессировщик согласился, что у отца имеются основания для
недовольства.
“Я объясню вам, в чем дело, сэр, -оказал он. – Этого пса натаскивал
мой сынишка Джим. Как я подозреваю, озорник больше обучал пса ловить
крыс, чем грабителей. Оставьте бульдога у меня на недельку, сэр, и все
будет в порядке”.
Мы согласились, а когда истекло назначенное время, дрессировщик
привел нашего пса обратно.
“Теперь вы будете довольны, сэр, – сказал собачник. – Он не из тех
псов, которых я. называю интеллектуальными, но, думается, я вколотил в
него правильные взгляды”.
Отец счел необходимым учинить проверку и оговорился за шиллинг с
одним человеком, чтобы тот проник через окно в кухню, а дрессировщик в
это время будет держать пса на цепи. Пес сохранял полное спокойствие,
пока нанятый отцом человек не оказался в кухне. Тогда бульдог сделал
яростный рывок, и если бы цепь была менее крепкой, бедняге дорого
обошелся бы его шиллинг.
Отец вполне удовлетворился увиденным и решил, что может спать
спокойно, а тревога матушки за жизнь и безопасность местных грабителей
пропорционально возросла.
Несколько месяцев прошло без всяких происшествий, а потом другой
грабитель проник в наш дом. На этот раз не могло быть сомнений, что пес
угрожает чьей-то жизни.

Грохот в нижнем этаже был ужасающим. Дом сотрясался от падения тел.
Отец схватил револьвер и побежал вниз, я последовал за ним на кухню.
Столы и стулья там были опрокинуты, а на полу лежал человек и сдавленным
голосом звал на помощь. Над ним стоял пес и душил его.
Отец приставил револьвер к виску лежавшего на полу мужчины, а я
сверхчеловеческим усилием оттащил нашего защитника и привязал его цепью
к раковине. Потом я зажег газовую лампу.
Тут мы обнаружили, что джентльмен, лежавший на полу, был полицейским.
“Господи боже мой! – воскликнул отец, выронив револьвер, -вы-то как
попали сюда?”
“Как я попал сюда? – повторил, садясь, полисмен тоном крайнего, хотя
и вполне естественного, возмущения. – По служебным делам, вот как я
попал сюда. Если я вижу, что грабитель лезет в окно, я следую за ним и
тоже лезу в одно”.
“Удалось вам его поймать? – спросил отец.
“Как бы не так! – заорал констебль. -Мог ли я поймать его, когда
чертов пес схватил меня за горло, а тем временем грабитель закурил
трубку и спокойно ушел через заднюю дверь!”
На следующий же день пса решили продать. Матушка, которая успела его
полюбить за то, что он позволял моему младшему брату дергать его за
хвост, просила не продавать собаку. Животное, по ее словам, нисколько не
было повинно в ошибке. В дом почти одновременно проникли двое. Пес был
не в состоянии напасть сразу на обоих. Он сделал что мог и набросился на
одного из них; по несчастной случайности это был полицейский, а не
грабитель. Но то же самое могло произойти с любой собакой.
Однако предубеждение отца против бедного бульдога было так сильно,
что на той же неделе он поместил в “Охотничьей газете” объявление, где
рекомендовал нашего пса в качестве полезного приобретения любому
предприимчивому представителю уголовного мира…
После Мак-Шонесси пришла очередь Джефсона, и он рассказал нам
волнующую историю про жалкую дворняжку, которую переехала карета на
Странде. Студент-медик, свидетель несчастного случая, подобрал калеку и
отнес о больницу на Чаринг-кросс, где ей вылечили сломанную лапу и
содержали собачонку, пока она не поправилась окончательно, после чего ее
отправили домой.
Бедняжка прекрасно поняла, как много для нее сделали, я .была самой
благодарной пациенткой, какую когда-либо видели в этой больнице. Весь
медицинский переслал был весьма опечален, расставаясь с ней.
Две или три недели спустя дежурный хирург, взглянув как-то утром в
окно, увидел собаку, бредущую по улице, а когда та подошла поближе,
хирург заметил, что она держит в зубах монету в одно пенни. Возле
тротуара стояла тележка торговца мясными обрезками, и собака, проходя
мимо нее, на мгновение заколебалась.
Однако благородные чувства пересилили: подойдя к больничной ограде и
встав на задние лапы, она опустила свою монету в кружку для добровольных
пожертвований.
Мак-Шонесси был очень растроган рассказом и утверждал, что эта
история свидетельствует о замечательной черте характера собаки. Животное
было бедным отщепенцем, бездомным бродягой, у которого, возможно,
никогда ранее за всю жизнь не было ни одного пенни и, вероятно, никогда
больше не будет. Мак-Шонесси поклялся, что пенни этого пса кажется ему
более значительным даром, чем самый крупный чек, когда-либо
пожертвованный самым богатым человеком.
Теперь уже трое жаждали приняться за работу над нашим романом, но я
счел это не слишком любезным. У меня самого имелись две-три собачьи
истории, которые мне хотелось выложить. Много лет тому назад я знавал
черно-рыжего фокстерьера. Он жил в одном доме со мною и никому не
принадлежал, так как покинул своего владельца (впрочем, учитывая
агрессивно-независимый характер нашего терьера, вряд ли он когда-либо
унизился до признания чьей-нибудь власти), и теперь жил совершенно
самостоятельно. Нашу .прихожую он превратил в свою спальню, а столовался
одновременно с другими жильцами- когда бы они ни принимали пищу.
В пять часов утра он обычно наскоро съедал ранний завтрак вместе с
юным Холлисом, учеником механика, встававшим в половине пятого и
самолично варившим себе кофе, чтобы к шести часам поспеть на работу. В
восемь тридцать он завтракал уже более плотно с мистером Блэйром со
второго этажа, а иногда делил трапезу с Джеком Гэдбатом, встававшим
поздно, в одиннадцать часов, – он получал здесь порцию тушеных почек.
С этого времени и до пяти часов дня, когда я обычно выпивал чашку чая
и съедал отбивную котлету, пес исчезал. Где он находился и что делал в
этот промежуток времени, было неведомо. Гэдбат божился, что дважды видел
его выходящим из одной банкирской конторы на Треднидл-стрит, и каким бы
невероятным ни казалось на первый взгляд это утверждение, оно начинало
приобретать оттенок правдоподобия, если учесть противоестественную
страсть этого пса к медякам, которые он всеми способами добывал и копил.
Жажда наживы у него была поистине изумительная. Этот уже немолодой
пес обладал большим чувством собственного достоинства, однако стоило вам
пообещать ему пенни, и он принимался ловить собственный хвост и
вертеться, пока не переставал понимать, где у него хвост, а где голова.
Он разучивал разные трюки и по вечерам ходил из комнаты в комнату,
показывая их, а по окончании программы садился на задние лапы и
попрошайничал. Мы все потакали ему. За год он, должно быть, набирал
немало фунтов стерлингов.
Как-то я увидел его у нашей входной двери среди толпы, глазевшей на
дрессированного пуделя, выступавшего под звуки шарманки. Пудель
становился на передние лапы и так обходил круг, подобно акробату,
шагающему на руках. Зрителям это очень нравилось, и потом, когда песик
снова обошел их, держа деревянное блюдце в зубах, они щедро наградили
его.
Наш терьер вернулся домой и немедленно принялся репетировать. Спустя
три дня он умел стоять вниз головой и ходить на передних лапах и в
первый же вечер заработал шесть пенсов. В его возрасте, надо полагать,
это было невероятно трудно, тем более что он страдал ревматизмом, но
ради денег он был готов на все. Думаю, что за восемь пенсов он охотно
продал бы себя дьяволу.
Он знал цену деньгам. Если вы протягивали ему одной рукой пенни, а
другой монету в три пенса, он хватал трехпенсовик, а потом убивался
оттого, что не может схватить также и пенни. Его можно было спокойно
запереть в комнате наедине с бараньей ножкой, но было бы неразумно
оставить там кошелек.
Время от времени он кое-что тратил, но немного. Он питал
непреодолимое пристрастие к бисквитному пирожному и иногда, после того
как выдавалась удачная неделя, позволял себе полакомиться одним или
двумя. Но он ужасно не любил платить и каждый раз – настойчиво, а часто
и удачно – пытался удрать, получив пирожное и сохранив свое пенни. План
действий у него был несложный. Он входил в лавку, держа пенни в зубах
так, чтобы монета была •на виду, а его глаза выражали простодушие, как у
только что родившегося теленка. Выбрав место как можно ближе к печенью и
восторженно уставившись на него, терьер начинал скулить, пока лавочник,
вообразив, будто имеет дело с порядочным псом, не бросал ему пирожное.
Разумеется, для того чтобы поднять пирожное, псу приходилось
выпустить монету из зубов, и вот тут-то и начиналась борьба между ним и
лавочником. Лавочник пытался поднять монету. Пес, наступив на нее лапой,
дико рычал. Если ему удавалось сожрать пирожное раньше, чем кончалось
это соревнование, он подхватывал монету и был таков. Я не раз видел, как
он возвращался домой, наевшись до отвала своим любимым лакомством, а
монета по-прежнему была у него в зубах.
Его бесчестное поведение получило такую широкую огласку по всему
околотку, что спустя некоторое время большинство торговцев из соседних
кварталов начисто отказалось обслуживать его. Только самые проворные и
подвижные еще решались иметь с ним дело.
Тогда он перенес поле своей деятельности в более отделенные районы,
куда еще ие проникла его дурная слава, и старался выбирать такие лайки,
которые содержались нервными женщинами или ревматическими стариками.
Утверждают, что страсть к деньгам – источник всех зол. По-видимому,
она убила в нем всякое чувство чести.
Наконец из-за своей страсти он лишился жизни. Произошло это следующим
Образом. Как-то вечером он выступал в комнате Гэдбата, где несколько
человек беседовали и курили; юный Холлис, парень щедрый, бросил ему
шестипенсовик, – так он полагал. Пес схватил монету и залез под диван.
Подобное поведение было настолько необычным, что мы принялись обсуждать
его. Внезапно Холлиса осенила мысль; он достал из кармана деньги и
пересчитал их.
“Ей-богу, -воскликнул он, -я дал этому скоту полсоверена! Сюда,
Малютка!”
Но Малютка только залезал все глубже под диван, и никакие уговоры не
могли заставить его вылезть оттуда. Тогда мы прибегли к более
действенным мерам и стали вытаскивать его за загривок.
Он появлялся дюйм за дюймом, злобно рыча и крепко сжимая в зубах
полусоверен Холлмса. Сначала мы пытались урезонить пса лаской. Мы
предложили ему в обмен шестипенсовик: он принял оскорбленный вид, словно
мы обозвали его дураком. Потом мы показали ему шиллинг и даже дошли до
полукроны, -но наша настойчивость, казалось, только все больше
раздражала его.

“Думаю, вам больше не видать своего полусоверена, Холлис”, – заявил
со смехом Гэдбат.
За исключением юного Холлиса, нам всем это представлялось веселой
шуткой. Холлис, напротив, был раздражен и, схватив пса за шиворот,
попытался вырвать монету из собачьей пасти.
Малютка, верный принципу, которому следовал на протяжении всей жизни:
при малейшей возможности никогда ничего не возвращать, -вцепился зубами
в монету. Почувствовав, что его небольшой заработок медленно, неверно
уходит от него, он сделал последнее, отчаянное усилие и проглотил
монету. Полусоверен застрял у него в горле, и пес стал задыхаться.
Тут мы всерьез испугались. Пес был занятным малым, и мы не хотели,
чтобы с ним что-нибудь случилось. Холлис помчался в свою комнату и
принес пару длинных щяп-цов, а мы все держали бедного Малютку, пока
Холлис пытался освободить его от причины страданий.
Но бедный Малютка не понимал наших намерений. Он воображал, будто мы
хотим отнять у него вечерний заработок, и сопротивлялся изо всех сил.
Монета застревала все крепче, и, вопреки нашим стараниям, пес околел, -
еще одна жертва неистовой золотой лихорадки.

Глава III

Наша героиня доставила нам много хлопот. Браун желал, чтобы она была
уродлива. Браун неизменно хочет казаться оригинальным, и главным
способом, при помощи которого он стремится к оригинальности, состоит в
том, что он берет что-нибудь банальное и выворачивает наизнанку. Если б
Брауну предоставили в собственность небольшую планету, где он мог бы
делать все что угодно, он назвал бы день ночью, а лето зимой. Он
заставил бы мужчин и женщин ходить на голове и здороваться ногами,
деревья у него росли бы корнями вверх и старый петух нес бы яйца. Потом
он отошел бы в сторону и сказал: “Поглядите, какой оригинальный мир я
создал, – целиком по собственному замыслу!”
Браун далеко не единственный человек, обладающий подобным
представлением об оригинальности.
Я знаю одну маленькую девочку. Несколько поколений ее предков были
политическими деятелями. Наследственный инстинкт в ней так силен, что
она почти не в состоянии иметь собственное мнение. Она во всем подражает
своей старшей сестре, которая унаследовала черты характера матери. Если
сестра съедает за ужином две порции рисового пудинга, младшая тоже
считает необходимым съесть две порции рисового пудинга. Если старшая
сестра не голодна и отказывается от ужина, младшая ложится спать
натощак.
Подобное отсутствие характера в девочке огорчало ее мать – отнюдь не
поклонницу политических добродетелей, и как-то вечером, усадив малютку к
себе на колени, она попыталась серьезно поговорить с нею.
“Постарайся сама думать за себя, – сказала она, – а не подражай во
всем Джесси, – ведь это глупо. Время от времени придумывай что-нибудь
сама. Будь хоть в чем-нибудь оригинальной”.
Девочка обещала попробовать и, ложась в постель, была задумчива.
На следующей день к завтраку на стол были поданы почки и копченая
рыба. Девочка до страсти любила копченую рыбу, а почни не выносила, как
касторку. Только в этом вопросе у нее было собственное мнение.
“Тебе, Джесси, копченой рыбы или почек?” – спросила мать, обращаясь к
старшей девочке.
Джесси мгновение колебалась, а ее младшая сестра смотрела на нее в
тоскливом ожидании.
“Пожалуйста, копченой рыбы, мама”, -ответила наконец Джесси, и
младшая девочка отвернулась, чтобы скрыть слезы.
“Тебе, разумеется, копченой рыбы, Трикси?” – ничего не заметив,
оказала мать.
“Нет, благодарю вас, мама, -сдавленным, дрожащим голосам сказала
маленькая героиня, подавляя рыдание, – я хочу почек”.
“Но мне показалось, что ты терпеть не можешь почек!” – удивленно
воскликнула мать.
“Да, мама, они мне не очень нравятся”.
“И ты так любишь копченую рыбу…”
“Да, мама”.
“Так почему ты, глупышка, не хочешь есть рыбу?”
“Оттого что Джесси попросила рыбы, а ты велела мне быть
оригинальной”. И при мысли о том, какой ценой приходится платить за
оригинальность, бедняжка разразилась слезами.
Мы трое отказались принести себя в жертву на алтарь Оригинальности
Брауна и решили удовлетвориться обыкновенной красивой девушкой.
– Хорошей или плохой? – спросил Браун.
– Плохой! – с ударением заявил Мак-Шонеоои. – Что скажешь, Джефсон?
– Что же, -вынимая трубку изо рта, ответил Джефсон тем
успокоительно-меланхолическим тоном, который не изменяет ему,
рассказывает ли он веселую свадебную шутку или анекдот о похоронах, – я
предпочитаю не совсем плохую. Вернее, плохую, но с хорошими задатками,
причем свои хорошие задатки она сознательно держит под спудом.
– Интересно, -пробормотал Мак-Шонесси в раздумье, -чем это объяснить,
что плохие люди намного интереснее?
– Причину нетрудно обнаружить, -.ответил Джефсон. – В них больше
неопределенности. Они заставляют вас держаться настороже. Это то же
самое, что сравнить верховую езду на хорошо объезженной кобыле,
плетущейся бодрою рысцою, со скачкой на молодом жеребце, который смотрит
на вещи по-своему. На первой удобно путешествовать, зато второй
доставляет вам возможность тренировать себя. Взяв в героини безупречно
хорошую женщину, вы выдаете все свои тайны в первой же главе. Всем
доподлинно известно, как героиня поступит при любом предполагаемом
стечении обстоятельств: она всегда будет поступать одинаково-то есть
правильно. С недобродетельной героиней, напротив, не известно заранее,
что произойдет. Из пятидесяти с лишним возможных путей она может избрать
как единственный правильный, так и один из сорока девяти ошибочных, и вы
с любопытством ждете, какой же путь она изберет.
– Однако существует множество добродетельных женщин, которые могут
представлять интерес, -возразил я.
– Но только в те промежутки, когда они перестают быть
добродетельными, – ответил Джефсон. – Безупречная героиня, вероятно, так
же способна взбесить читателя, как Ксантиппа бесила Сократа или как
пай-мальчик в школе выводит из себя остальных ребят. Вспомните типичную
героиню романов восемнадцатого века. Она встречалась со своим
возлюбленным только для того, чтобы оказать ему, что не может ему
принадлежать, и, как правило, не переставала рыдать во время свидания.
Она не забывала побледнеть при виде крови или упасть без чувств в
объятия героя в самое неподходящее мгновение. Она считала невозможным
брак без разрешения отца и в то же время была полна решимости ни за кого
не выходить замуж, кроме того единственного человека, на супружество с
которым, по ее твердому убеждению, она никогда не получит согласия. Она
была образцовой молодой девицей и, в результате, столь же скучной и
неинтересной, как любая знаменитость в частной жизни.
– Но ты же говоришь не о хороших женщинах, – заметил я, – ты говоришь
об идеале хорошей женщины, каким он представлялся некоторым глупым
людям.
– Готов согласиться, – отвечал Джефсон. – Но что такое хорошая
женщина? Полагаю, что этот вопрос слишком глубок и сложен, чтобы простой
смертный мог ответить на него. Но я имею в виду женщину, которая
соответствовала всеобщему представлению о девической добродетели в
эпоху, когда писались те книги. Не следует забывать, что добродетель не
является неизменной величиной. Она меняется в зависимости от времени и
места, и, вообще говоря, именно ваши “глупые люди” повинны в появлении
новых штампов. В Японии хорошей девушкой считают ту, которая готова
продать честь, чтобы доставить жизненные удобства престарелым родителям.
На некоторых гостеприимных островах тропического пояса хорошая жена,
ради того чтобы гости мужа чувствовали себя как дома, готова на многое
такое, что мы бы сочли излишним. В Древней Иудее Иаэль почитали хорошей
женщиной за то, что она убила спящего человека, а Сарре не угрожала
опасность потерять уважение своих близких, .когда она привела Агарь к
Аврааму. В Англии восемнадцатого века превосходная степень тупости и
глупости почиталась женской добродетелью (мы недалеко ушли от этого и
поныне), и писатели, всегда принадлежащие к числу самых послушных рабов
общественного мнения, создавали своих марионеток по соответствующим
образцам. В наши дни посещение трущоб с благотворительной целью
считается добродетелью и вызывает всемерное одобрение, а потому все наши
добродетельные героини занимаются благотворительностью и “делают добро
беднякам”.
– До чего полезны бедняки! – несколько неожиданно заявил Мак-Шонесси,
задрав ноги на каминную полку и откинувшись на стуле под таким опасным
углом, что мы все уставились на него с живым интересом. – Мне кажется,
что мы, жалкие писаки, даже не представляем себе до .конца, сколь многим
мы обязаны людям, не имеющим средств к существованию. Что было бы с
нашими ангелоподобными героинями и благородными героями, если бы не
бедняки? Мы желаем показать, что любезная нам девушка так же добра, как
красива. Что же мы делаем? Мы вешаем ей на руку корзину с цыплятами и
бутылками вина, надеваем ей на голову прелестную маленькую шляпку и
посылаем ее обходить неимущих. А каким способом доказать, что наш герой,
который кажется всем отъявленным бездельником, на самом деле является
благородным молодым человеком? Это возможно, если объяснить, что он
хорошо относится к беднякам.
В реальной жизни они так же полезны, как и в литературе. Что утешает
торговца, когда актер, зарабатывающий восемьдесят фунтов стерлингов в
неделю, не в состоянии уплатить ему свой долг? Разумеется, восторженные
заметки в театральной хронике о том, что этот актер щедро раздает
милостыню беднякам. Чем мы успокаиваем негромкий, но раздражающий нас
голос совести, который иногда говорит в нас после успешно завершенного
крупного мошенничества? Разумеется, благородным решением пожертвовать
“на бедных” десять процентов чистой прибыли.
Что делает человек, когда приходит старость и настает время серьезно
подумать о то(м, как обеспечить себе теплое местечко в потустороннем
мире? Он внезапно начинает заниматься благотворительностью. Что стал бы
он делать без бедняков, которым можно благодетельствовать? Он никак не
мог бы измениться к лучшему. Большое утешение знать, что есть люди,
нуждающиеся в грошовой милостыне. Они – та лестница, по которой мы
взбираемся на небо.
На мгновение воцарилась тишина, только Мак-Шонесси громко и сердито
пыхтел трубкой. Тогда заговорил Браун:
– Я могу рассказать вам забавный случай, прямо связанный с тем, о чем
идет речь. Один из моих двоюродных братьев был агентом по продаже
земельных участков в небольшом городке, а в числе домов, значившихся в
его списке, имелся прекрасный старый помещичий дом, пустовавший в
течение ряда лет. Мой брат уже отчаялся продать его, но внезапно в его
контору пришла богато одетая пожилая дама и стала наводить справки об
этом доме. Она сказала, что прошлой осенью, проезжая по этой части
графства, случайно увидела дом и была поражена его красотой и живописным
расположением. Она прибавила, что ищет спокойный уголок, где могла бы
поселиться и мирно провести остаток дней, и полагает, что это место
вполне ей подойдет.
Мой двоюродный брат, обрадованный тем, что нашелся покупатель, сразу
же предложил отвезти даму в поместье, расположенное в восьми милях от
города, и они отправились туда. Брат на все лады расписывал выгодные
стороны участка. Он подчеркнул уединённое местоположение, тишину,
близость – но не чрезмерную – к церкви, а также удобную связь с
ближайшей деревней.
Все предвещало благополучное завершение сделки. Леди была очарована
окрестностями и восхищена домом и участкам. Цену она сочла умеренной.
“А теперь, мистер Браун, – оказала покупательница, когда они стояли у
дома привратника, – скажите мне, живут ли здесь поблизости бедняки?”
“Бедняки? – переспросил мой двоюродный брат. – Бедняков здесь нет”.
“Нет бедняков? – воскликнула леди. – Нет бедняков в деревне или
где-нибудь поблизости?”
“Вы не найдете ни одного бедняка на расстоянии пяти миль от поместья,
-с гордостью ответил мой двоюродный брат. – Видите ли, сударыня, в нашем
графстве население весьма малочисленное и чрезвычайно процветающее, -в
особенности это относится к нашему округу. Здесь нет ни одной семьи,
которая не была бы сравнительно зажиточной”.
“Мне очень грустно слышать подобные речи, – разочарованно заявила
леди. – Если бы не это обстоятельство, поместье во всех отношениях
подошло бы мне”.
“Но позвольте, сударыня, – воскликнул мой двоюродный брат, для
которого этот спрос на бедняков был чем-то совершенно новым, -не хотите
же вы оказать, что вам нужны бедняки? Мы всегда считали одним из
основных преимуществ этого поместья то, что здесь ничто не шокирует
взгляд и не в состоянии оскорбить самого впечатлительного и
мягкосердечного владельца”.
“Дорогой мистер Браун, – возразила леди, -я буду с вами откровенна до
конца. Я старею, и, возможно, в прошлом моя жизнь была не слишком
примерной. Я желаю, во искупление… э… грехов моей молодости,
заняться благотворительностью в старости, а для этой цели мне необходимо
быть окруженной некоторым количеством достойных бедняков. Я рассчитывала
найти по соседству с этим очаровательным поместьем достаточное
количество бедных и нищих и тогда приобрела бы участок без всяких
колебаний. Но, по-видимому, мне придется поискать в другом месте”.
Мой двоюродный брат был ошеломлен и опечален.
“В городе, – оказал он, -множество бедняков, и среди них имеются
весьма интересные экземпляры; вы могли бы полностью взять на себя заботу
о многих. Я убежден, что никто не стал бы возражать”.
“Благодарю вас, -отвечала леди, -но, право, город слишком далеко.
Люди, которым я помогаю, должны находиться на таком расстоянии, чтобы я,
посещая их, не утомлялась, в противном случае они мне не подходят”.
Мой двоюродный брат снова принялся шевелить мозгами. Он не собирался
упустить покупательницу, пока имелась хоть какая-то возможность не дать
ей ускользнуть. Внезапно его озарила блестящая мысль.
“Я знаю, что тут можно сделать, – заявил он. – По другую сторону
селения имеется заболоченный пустырь. Если вам угодно, мы могли бы
поста1вить там дюжину домиков-самых дешевых, и чем хуже они окажутся,
чем менее будут пригодны для жилья, тем лучше, – а потом раздобыть
несколько бедных семейств и поселить их там”.
Леди задумалась: это предложение показалось ей приемлемым.
“Видите ли, -продолжал мой двоюродный брат, стараясь обрисовать все
преимущества своего плана, -согласившись на это, вы могли бы сами
подобрать себе бедняков по вкусу. Мы раздобудем для вас несколько милых,
чистых, благодарных бедняков и сделаем все возможное для вашего
удовольствия”.
В конце концов дама согласилась с предложением моего брата и
составила перечень бедняков, которых ей желательно иметь. Там были
прикованная к постели старуха (предпочтительно принадлежащая к
англиканской церкви); старик паралитик; слепая девушка, которая хотела
бы, чтобы ей читали вслух; атеист, впавший в нужду и не возражающий
против того, чтобы его вернули в лоно церкви; двое калек; пьяница-отец,
согласный вести душеспасительные разговоры; сварливый старик, требующий
большого терпения; два многодетных семейства и четыре рядовые
супружеские четы.
Брат столкнулся с некоторыми трудностями в подборе пьяницы-отца.
Большинство пьяниц-отцов, с которыми он объяснялся на эту тему,
испытывало закоренелое отвращение ко всяким нравоучениям. Однако после
долгих поисков он нашел слабохарактерного человека, который, ознакомясь
с требованиями дамы-благотворительницы, согласился занять вакантное
место и первое время натаиваться не чаще одного раза в неделю, так как
он испытывал врожденное отвращение к спиртным напиткам и должен был
сперва преодолеть это чувство. Привыкнув, он рассчитывал лучше
оправляться со своей задачей.
Со сварливым стариком мой двоюродный брат тоже натолкнулся на
трудности. Невозможно было определить, какая степень сварливости
потребна. Ведь некоторые сварливые старики просто невыносимы! В конце
концов он остановился на опустившемся кебмене, приверженце ярко
выраженных радикальных взглядов, который требовал, чтобы с ним заключили
контракт на три года.
План удался превосходно и, по словам моего двоюродного брата,
действует по сей день. Пьяница-отец полностью преодолел отвращение к
спиртным напиткам. Последние три недели он ни разу не был трезв и
недавно начал колотить жену. Сварливый старик особенно точен в
исполнении своих договорных обязательств и стал настоящим проклятием для
всего селения. Остальные полностью вошли в свои роли и исполняют их
очень хорошо. Дама посещает своих бедняков ежедневно после завтрака и
вовсю занимается благотворительностью. Они называют ее “Рука подающая” и
благословляют ее.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Ваш відгук

Сторінки

Рубрики

Пошук

Мітки

Архів

Грудень 2017
П В С Ч П С Н
« Бер    
 123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031

Підписка

  • Цікаве